Мир Граля (68) №12, декабрь 2008

Как часто в самой обыденной ситуации мы, столкнувшись с каким-то вопросом
или явлением, не раздумывая, заявляем: «Я это знаю». Касается ли это некой
житейской проблемы или же просто сведений из той или иной области — неважно.
Я знаю… Но так ли это на самом деле? И в каких случаях у человека
действительно есть право говорить так?
ОДИН ПОЛАГАЕТ, что он хорошо знает математику, другой уверен в своём глубоком знании истории, третий считает себя специалистом в области информатики. При этом вполне возможно, что любая авторитетная комиссия действительно подтвердит эти знания, и даже выдаст соответствующий документ. Кто же посмеет это оспаривать? Нет, в самом деле, кто? Такой образ мышления уже настолько прочно вошёл в нашу жизнь, что кажется вполне естественным и само собой разумеющимся.
«Чтобы получить квалификацию инженера, специалист должен овладеть соответствующими знаниями», «Чтобы стать врачом, нужно хорошо знать не только организм человека, но и всевозможные болезни, которым он подвержен» — такие выражения, касающиеся различных сфер нашей деятельности, встречаются довольно часто. Как же следует к ним относиться? Признать их полностью обоснованными, смириться как с чем-то неизбежным или же попытаться противостоять этой тенденции хотя бы тем, что самим по возможности ограничить употребление подобных формулировок? Убеждён, что последний вариант — наиболее правильный.
После того как наука стала занимать в жизни общества всё большее место, смысловой акцент в слове «знание» в существенной мере сместился. Если раньше крестьянин мог сказать — и с полным правом: «Я знаю, что нельзя сеять в неготовую почву», то смысл этих слов был совершенно иной, нежели тот, что заключён в словах «Я знаю ботанику». Ведь все свои сведения крестьянин почерпнул из собственного жизненного опыта, даже если частично и перенял его от своих родителей. Этот «перенятый опыт» неоднократно находил подтверждение в его повседневной деятельности и таким образом стал внутренним переживанием, то есть частью его самого. Точно так же и ребёнок только тогда полностью осознает, что с огнём нужно быть осторожным, когда сам обожжётся. Все родительские объяснения и предупреждения будут для него всего лишь более или менее важными «сведениями», никогда не способными стать подлинным знанием. Другое дело — собственный опыт. Напротив, знаток, например, истории даже при самой высокой квалификации может лишь изучать её по учебникам или археологическим исследованиям, никоим образом не являясь участником этих событий (мы не говорим здесь о воспоминаниях из прошлых жизней).
Иными словами, знанием для каждого человека может считаться только то, что пережито им на собственном опыте. И именно эти переживания становятся достоянием человека, оказывающим решающее влияние на формирование его личности. Они имеют непреходящую ценность для его души и, следовательно, не только для земного, но и для потустороннего мира. Лишь тот человек имеет право сказать: «Я знаю, что такое несчастный брак», который сам пережил его. В противном случае он может всего лишь составить об этом представление, которое не будет настоящим знанием. Из пережитого формируются и черты характера человека, его слабые и сильные стороны. Разве не доводилось нам замечать, что даже родные братья и сёстры, имеющие совсем незначительную разницу в возрасте, а то и двойняшки, могут быть совершенно разными по характеру, что проявляется с самого раннего детства. И причина тут тоже кроется в неодинаковости путей развития, пройденных их душами до нынешнего воплощения. При этом каждая черта характера будет, как правило, следствием каких-либо переживаний. Так, например, одной из причин клаустрофобии могло стать длительное нахождение человека, допустим, в каменном мешке средневековой тюрьмы.
Поэтому будет гораздо лучше, если мы как можно реже станем утверждать: «Я это знаю!» Поскольку ничто вызубренное или даже выученное и хорошо усвоенное не может стать истинным знанием, если не пережито на собственном опыте. Ведь все мы, надо полагать, за время своего бытия рождались среди разных народов, однако каждый раз нам приходится вновь изучать язык своих родителей. В то же время у разных людей далеко не одинаковые способности к иностранным языкам, и это вполне объясняется большими или меньшими усилиями и стремлениями этих душ в прошлых воплощениях. Случаи же, когда человек внезапно начинает говорить на ранее незнакомом ему языке, никоим образом не отрицают общее правило, наоборот — подтверждают его.