Что мы натворили

БЫЛ хмурый пасмурный день. Мелкий дождь словно через сито капал на головы прохожих, то усиливаясь, то внезапно затихая, как будто кто-то «наверху» баловался с краном.
— Ну, точно льёт слёзы вместо меня, — подумала Вероника, выйдя на лоджию. — Знает, что я должна сдерживать себя, и хочет выказать свою солидарность.
До прихода поезда оставалось ещё три часа. Транспорт ходил неплохо, и Вероника заранее решила, что на вокзал доедет на троллейбусе, а там возьмёт такси, чтобы мать не толкали на остановках. Не очень-то любят у нас уступать место старикам. А мысли вновь улетели куда-то вдаль.
— О чём сейчас думает мать, сидя в плацкартном вагоне пассажирского поезда? — даже в мыслях Вероника никогда не называла её мамой. Старая женщина принципиально не соглашалась ездить в купе, считая, что и плацкарт — слишком шикарно: до войны в плацкартах ездило только начальство, а в мягких вагонах — министры. Хотя на дворе уже был 21 век, она всё ещё жила старыми мерками. И с дочерью она не виделась уже несколько лет, с тех пор, как Вероника рассталась с Дмитрием — рассталась не по-доброму, у обоих в душе остался тяжёлый осадок. Мать знала, что Вероника считала их с отцом, который умер шесть лет назад, виновниками своей неудавшейся личной жизни. Она — студентка 4-го курса, первая красавица на факультете, за которой парни табуном ходили, до безумия влюбилась в своего однокурсника Федю — парня из простой деревенской семьи, чьи родители разве что только кое-как читать и писать умели. И хотя Федя был видным молодым человеком и подающим надежды студентом, мысль «породниться с деревенщиной» вызвала такую бурю протеста у профессора — отца Вероники — и её матери, тоже гордившейся своей роднёй, что они встали на дыбы. Сам Федя, с первого курса заметивший Веронику и тайно страдавший от неразделённых чувств, просто не решался подойти к «объекту всеобщего внимания» и чуть не умер от счастья, поняв, что он любим.
Что мы натворилиЛюбовь их была бурной, но краткой. После первого же визита «ухажёра», который простодушно поведал о своей родне, обычаях и нравах, царивших в их доме, родители Вероники, несмотря на всю свою воспитанность, едва сдержались, чтобы тут же не указать ему «от ворот поворот». Зато сразу после его ухода — дочь, почуяв неладное, не пошла его провожать — они безапелляционно высказали ей всё, что думали. При этом отец напрямую заявил, что этот союз возможен только «через его труп». Ни слёзы Вероники, ни её попытки объяснить, что это ведь её жизнь, и она должна сама выбрать себе спутника, не произвели на профессора и его жену никакого впечатления. Вопрос был поставлен ребром: «Или мы, или он!» Вероника упала духом, её всегда гордо поднятая головка поникла, огромные глаза, сиявшие, словно два солнца, потухли, и она, казалось, стала даже ниже ростом. Перемену заметил весь курс, подруги атаковали её: одни с искренней заботой, а другие, завидовавшие ей, с тайным, но хорошо скрытым злорадством. Она свалила всё на болезнь горячо любимой, в действительности несуществующей, двоюродной сестры, и, хотя для многих причина такого упадка была несколько странноватой, от неё со временем отстали. И только Фёдор, которому она сначала сказала то же самое, посмотрел на неё грустным, всё понимающим взглядом и сказал: «Верунька, — он называл её именно так, — уж со мной могла бы ты быть откровенней». И она, заплакав, сама этого не ожидая, выложила ему всё. С каждым словом мрачнели его и без того тёмные глаза, и в них отражалось что-то такое, чего она не могла разгадать. Когда же она замолкла, он вымолвил только:
— Да, ситуация.
А на её вопрос, что же теперь делать, ответил:
— Я ради тебя готов на всё! Я сделаю всё, чтобы ты была счастливой и готов бороться с кем угодно и как угодно. Единственно, чего я не в силах — это изменить мнение твоих родителей, по крайней мере, сейчас, пока я ещё всего лишь студент. И здесь решить можешь только ты. Но если ты пойдёшь со мной, я постараюсь заменить тебе всех.
Выдержав трёхмесячный бойкот и непрестанное давление родителей, к которому присоединились два маминых брата и папина сестра, Вероника сдалась.
Она сказала Фёдору, что обрекает себя на несчастье, но не может переступить через родительский запрет. Он ответил только, что будет ждать её до тех пор, пока у него останется хоть капля надежды, несколько мгновений подержал её руку и медленным шагом побрёл в темноту. Вероника ясно ощутила, как что-то оборвалось у неё внутри.
Через полтора года после нескольких неудачных попыток — Вероника никого не хотела видеть — родители всё-таки выдали её замуж за молодого и перспективного инженера Дмитрия, сына проректора института, в котором работал её отец, а ещё через полгода Дмитрий получил большое повышение, выхлопотанное его отцом, и они уехали на восток. Потом у них родился сын Саша, и Вероника оставила работу: Дмитрий зарабатывал очень хорошо, и она занялась воспитанием ребёнка.
Однако жизнь у них не ладилась; нет, муж не пил, не гулял, но они почему-то не понимали друг друга. То, что нравилось Дмитрию, вызывало раздражение у неё, а он едва переносил её вкусы. Постепенно взаимное непонимание переросло в отчуждение, и, несмотря на обоюдные попытки сохранить семью «ради сына», союз всё больше разрушался. Сюда добавились ещё и неприятности Дмитрия на работе. Привыкший к постоянной поддержке «влиятельного папаши», он «отпустил поводья», выбился из становившегося всё более жёстким ритма «капитализации» и в 1997 году, через год после смерти своего отца, оказался практически не у дел. Завод, где он работал начальником отдела, распался на несколько более мелких фирм, и Дмитрий с трудом выбил себе в одной из них чрезвычайно хлопотную должность начальника отдела сбыта. Но опыта «продавать» не было, работа не ладилась, и он покатился по служебной лестнице вниз.
За несколько месяцев до нового тысячелетия они развелись, дождавшись, когда сыну исполнится 14 лет. К счастью, четыре года назад Вероника настояла на том, чтобы пойти работать, и сейчас хоть и с трудом, но стояла на своих ногах. Из писем своей любимой институтской подруги, с которой она поддерживала связь, она знала, что Фёдор ждал, ещё на что-то надеясь, 7 лет после её отъезда в Сибирь. Женился, когда ему было уже под тридцать, на двадцатилетней студентке, и сейчас у него подрастали дочь и сын. Своим упорным трудом он пробился наверх, и год назад жители города подавляющим большинством голосов избрали его мэром. И сейчас, по словам подруги, новый мэр пользовался всеобщей любовью и уважением: весь город только что «не молился на него».
Собираясь на вокзал, Вероника не представляла себе, как она взглянет в глаза матери. Но всё оказалось не так, как она полагала. Её всегда величественная и непреклонная мать, вечно считавшая себя правой во всём, со слезами на глазах чуть не бросилась перед ней на колени прямо у дверей вагона. Вероника с трудом удержала её под удивлёнными взглядами встречающих.
— Что мы натворили, — причитала она, сидя с дочерью на заднем сиденье «Волги», — нет, и не может быть нам прощения.
— Сделанного не воротишь, мама, — произнесла Вероника, неожиданно для себя самой назвав её этим полузабытым словом. — Ты это сможешь только пережить внутри, а для меня останется урок на всю жизнь: никогда и ни за что я не вмешаюсь в личную жизнь Саши. Всегда и во всём, что касается его, он будет выбирать сам.
Расплатившись с водителем, она взяла лёгкий чемодан матери, и они зашли в подъезд. В этот миг сквозь недельную пелену облаков прорвался луч уже почти позабытого солнца.