В Сибирь на поселение

В Сибирь на поселениеВоспоминания
В конце 1930-х и все военные годы наша семья жила в посёлке Чульск Красноярского края, окружённом поселениями ссыльных. Село Боровое состояло в основном из ссыльного казачества, в других сёлах жили семьи раскулаченных. В детстве я была свидетелем того, как приспосабливались к новым природным и социальным условиям эти люди.
Наш посёлок был своеобразным административным и культурным центром. Здесь располагались средняя школа, больница, сельсовет и комендатура. Так называемые вольные были на учёте в сельсовете, а ссыльные — в комендатуре, они имели ограничения в правах. Но мы, дети, этого не знали, вместе учились в школе, вместе занимались художественной самодеятельностью и не видели разницы между нами, вольными, и нашими ссыльными подружками.
Старшее поколение ссыльных острее и болезненнее переживало правовые ограничения. Особенно их огорчало то, что запрещалось иметь даже охотничье ружьё. А ведь тайга кишела зверьём! Люди требовали выдать им разрешение на оружие. Вспоминаю один случай.
Однажды в Боровое забрёл медведь. В посёлке начался переполох. Все стали хватать своих детей и прятать. Молодые казаки считали, что их долг — защитить свои семьи. А с голыми руками куда пойдёшь? И они были вынуждены тоже прятаться от медведя. А косолапый прошёлся по селу, не принеся никакого вреда, и убрался в свои таёжные дебри. Казаки, не вступившие в сражение с неприятелем, посчитали это унижением для своей чести. И когда медведь уже вышел за околицу, они кинулись вдогонку, желая показать свою казацкую удаль. Хватали кто вилы, кто топор, кто косу. Всё это было так комично, что вся округа стала потешаться над казаками — мол, с таким оружием бросились на медведя. Но некоторые их оправдывали.
Вот и я, разговаривая с дядей Ваней, местным старожилом-охотником, высказала мысль, что несправедливо смеяться над людьми, ведь у них не было оружия. «Это хорошо, а то бы беды не миновать. Медведя из охотничьего ружья не убьёшь, а только разозлишь. Он же такой зверь, что в долгу не останется», — ответил старый охотник.
В 1940-х, с началом войны, стали прибывать обозы с новыми ссыльными, из Прибалтики. Местные не различали, где эстонец, где латыш, называли их просто литовцами. Когда пришли первые обозы, мама налила в туесок молока и сказала нам: «Там есть дети. Бегите и дайте им молока». Нам нравилось смотреть, как радуются взрослые и улыбаются ребята, которым мы приносили молоко.
За литовцами шли повозки с калмыками. Правовые ограничения у них были менее строгими. Им разрешалось работать учителями. Комендантом у них был назначен калмык — высокий, красивый мужчина. Его жена была актрисой. Они активно общались с местными. Например, без всякого повода и приглашения могли прийти к нам, да и в другие семьи, в гости поговорить. Но тут случилось несчастье: наш красавец-комендант умер. Вслед за ним через месяц или два умерла от туберкулёза его жена. Мне запомнилась очень тягостная картина. Их старики-родители, которые приехали вместе с ними, сложили свой нехитрый скарб на саночки и, согбенные, толкая эти саночки перед собой, пошли пешком к железнодорожной станции. Их горе было понятно всем: приехать сюда с детьми, чтобы оставить их в холодной сибирской земле.
Затем везли российских немцев. И тут мы уже хорошо запомнили слова благодарности — данке шён. Немцам разрешалось вести уроки в школе. Учительницей немецкого языка у нас была Ольга Рудольфовна. Она нам, неотёсанным деревенским девчонкам, прививала элементы культуры и сама служила образцом. Немцы вообще внесли в жизнь моих односельчан понятие о культуре труда, точности и аккуратности во всех видах деятельности.
Наиболее тяжёлым оказался удел политических ссыльных. В основном это была интеллигенция. Многие из них находили себе работу — врачами, инженерами в МТС, агрономами в колхозах. Но к учительству их не допускали. Большинство старалось овладеть какими-нибудь ремёслами, чтобы заработать на кусок хлеба: плели корзины, делали туески, шили…
Особенно памятна мне судьба профессора филологии Якиманского. Когда я училась в восьмом классе, школа осталась без словесника. Директор добился, чтобы горком разрешил профессору Якиманскому вести в школе уроки литературы. И вот к нам впервые пришёл новый учитель. Мы его хорошо знали — он часто ходил из селения в селение, обвешанный корзинками и туесками. Появился он на уроке в толстовской холщовой рубахе до колен, подпоясанной сермяжным ремешком. А начинали мы изучать литературу с семнадцатого века. Там была поэма о «горюшке-злосчастном, лычком подпоясанном». Нас потешал толстовский вид Якиманского, и мы его между собой стали называть «горюшко, лычком подпоясанное». Так было до тех пор, пока мы не начали изучать литературу девятнадцатого века. Профессор наизусть знал «Горе от ума», «Евгения Онегина», лермонтовского «Демона» и читал так, что слышались интонации всех героев. Его артистическое чтение покорило нас. Вспоминая те уроки, я понимаю, что Якиманский был глубоко верующим человеком. Проповедей он, конечно, нам не читал, но умел так комментировать некоторые строки из Лермонтова, что это заменяло проповеди. Например, он объяснял нам, что понимал Лермонтов под словами «есть Божий суд». А с каким глубоким чувством он читал лермонтовскую «Молитву»! Жаль, что только один год он работал у нас учителем. Через год его реабилитировали. И вся школа провожала его на родину, в Москву. Теперь уже никто не смел называть его «горюшком, лычком подпоясанным»…
Летом 1945 года в посёлке Чендат, находившемся в двух километрах от Чульска, было большое торжество. Встречали Героя Советского Союза Василия Давыдова. На улицах были выставлены столы со всякими вкусностями, и вся детвора уже теснилась около них. Мы должны были приветствовать героя от имени Чульской пионерской дружины. Председатель колхоза рассказал о подвиге Давыдова. По его словам получалось, что Василий, наш земляк, водрузил знамя над Рейхстагом в Берлине. Но конечно, это было не так. Позднее мы поняли, что так председатель стремился повысить значимость подвига земляка.
Мне пришлось встретиться с нашим героем ещё раз в 1960-х годах в селе Тюхтет. Я шла по деревянному тротуару, а рядом по грязи шатаясь брёл мужчина. На груди его я увидела Звезду Героя. Давыдов! Я даже забежала вперёд, чтобы увидеть его лицо. Это было лицо спившегося человека. На нём был замасленный хлопчатобумажный костюм. Та встреча оставила в душе горький осадок. Как будто я потеряла что-то важное и ценное.