Несколько дней из жизни больничной палаты

Несколько дней из жизни больничной палатыМартовское утро, на улице лёгкий снежок, не морозно, около минус пяти. Семён Петрович Боков, пожилой, но ещё довольно бодрый мужчина, приехал в приёмное отделение городской больницы. Ему предстояла небольшая операция, которую назначили на завтра.
День первый. Четырёхместная палата, свободная койка слева у окна, прикроватная тумбочка, обшарпанные стулья. Огромное окно на южную сторону, полное солнечного света даже сейчас, в начале весны, в нескольких местах заклеено газетами, чтобы хоть немного ослабить его яркость. Штор нет. Под одной из газет обращение к пациентам с просьбой не открывать окно, так как замок не работает. Значит, проветрить палату нормально не удастся. Сама больница не производила впечатления запущенной, но, по словам соседей по палате, убирали в ней не часто, медсёстры не баловали больных своим посещением, врачи же были весьма квалифицированные и обходительные.
Операция сделана пока только одному пациенту из этой палаты, по имени Андрей, уже вторая по счёту и, видимо, не очень лёгкая. Жена почти не отходит от его постели. Все соседи значительно моложе Семёна Петровича, старшему из них немного за сорок. Почти никто не разговаривает, настроение у людей подавленное, телевизор постоянно включён, но его не смотрят, так, звуковой фон. Немного оживляются, лишь когда славят олимпийских спортсменов, хотя Олимпиаду поругивают, считают, что народу от построенных объектов ничего не перепадёт: коммерсанты заломят такие цены, что никакой зарплаты не хватит.
 «И чем мы так гордимся? — недоумевал Боков. — Быть может, высокой культурой и искусством? Или духовным и нравственным уровнем развития народа? Нет! Передовой медициной, высокими научными достижениями, социальной защищённостью граждан? Тоже нет! На щит поднят позорный лозунг патрициев Древнего Рима, направленный на умиротворение черни: “Хлеба и зрелищ!” С голоду никто не умирает, а зрелища — вот они, пожалуйста! Отвлечь народ от реальных, десятилетиями не решаемых проблем.
А ведь сколько больниц в стране можно было бы привести в порядок на потраченные и разворованные средства, сколько детских садов выстроить! Но, увы, приоритеты у власти совсем другие, да и большинство народа, похоже, с удовольствием “заглатывает приманку”. Увезли на операцию второго соседа, Петра. Говорили, что она продлится минут сорок, но обратно привезли через три часа. Боков даже волноваться слегка начал и помолился за него. Оказалось, у Петра повышенный болевой синдром и местный наркоз не справился со своей задачей, пришлось давать общий… У Семёна Петровича почему-то подскочило давление, хотя вроде спокоен — видимо, всё-таки психика реагирует. Врачи не удивляются, говорят: вариант нормы. Это понять можно. Душа — тонкая материя, вернее, даже не материя вовсе, ибо воспринимает такие вибрации, на которые тело не всегда понятным образом реагирует, хотя явно чувствовать их не в состоянии. А в больнице вся эфирная атмосфера пронизана переживаниями пациентов, волнующихся за своё здоровье или даже жизнь, и их родственников.
Второй день. Андрею уже лучше, ходит по палате. Утром к нему снова приехала жена. Одна вещь неприятно кольнула Семёна Петровича: уж больно сильно сквернословит Андрей, чуть стало получше — и посыпалось! Даже при жене не стесняется. У остальных тоже проскакивает, но не так часто. Семён Петрович не выдержал, попросил не сквернословить, рассказал об исследованиях учёных по этому поводу. Выслушали внимательно, кажется, призадумались. «Может, хоть немного получше станет…» — подумал Боков.
Сегодня операция. Семёна Петровича назначили в третью очередь, то есть после часу дня, хотя ему хотелось бы пораньше. Так и случилось. Неожиданно пришла медсестра, велела собираться на операцию. Лёг на каталку — и поехали…
Врачи внимательные, доброжелательные, успокаивают, хотя пациент и так не нервничает. Сделали местный наркоз, минут двадцать пять «поколдовали», и всё, говорят, с вами закончили. Поднялся Семён Петрович часа через четыре после операции.
День третий. Все уже ходячие, настроение поднялось. Удивительно, но сквернословить стали значительно меньше, хотя Боков и не особенно рассчитывал на это. В результате атмосфера в палате ощутимо очистилась. Пётр, бывший афганец первого призыва, порассказал, как необстрелянные, голодные и грязные солдаты на неработающей военной технике сражались с обученными и до зубов вооружёнными моджахедами. Он с тремя бойцами однажды прикрывали отход подразделения, все четверо выжили, им обещали награды, но те затерялись или достались кому-то другому. Вот такая история.
Ещё одна беда: курят, курят, курят! В туалете, что в противоположном конце коридора, хоть топор вешай. В их стороне вроде получше, кажется, окно приоткрывают, но медперсонал за этим не смотрит, даже сам покуривает. А на стене висит грозная выписка из нового закона о запрете курения. Плюют все на него, а депутатам и руководителям страны, видимо, ничуть не стыдно, поставили свои подписи, на этом дело и закончилось! Об ответственности не задумываются, даже если делают вид, что верят
в Бога. Печально, если не сказать трагично…
Приятная новость: Семёну Петровичу сообщили, что выписывают — видно, мест не хватает. Спасибо врачам и медицинскому персоналу, даже в таких непрезентабельных условиях быстро поставили на ноги. В день делают более десятка операций, некоторые очень тяжёлые. От Андрея, например, во всех больницах отказались, рискнул лишь один семидесятилетний профессор. Первая операция длилась более четырёх часов.
Остались ещё в России подвижники, может быть, не всё для нас потеряно, особенно если захотят люди услышать Голос Бога, запечатлённый в Его нерушимых Законах. Хочется верить и надеяться на это.