Что ты сделал со мной?

Это произошло сто лет назад, в осенний день первого года Первой мировой войны. Капрал Степан Крутиков вместеЧто ты сделал со мной? со своим отделением уже почти неделю безвылазно сидел в окопах и мечтал только об одном – чтобы сухая погода продлилась ещё несколько дней. Позавчера командир роты сказал им, что ожидается подход свежих сил и их дивизию отведут на переформирование. 
А пока каждый день проходил до нудности однообразно. В семь тридцать утра, как по расписанию, начинался артобстрел. Противник забрасывал их территорию шрапнелью  и осколочными минами. И это продолжалось ровно полтора часа. Затем, прячась за пятью самоходными машинами – их называли танками, и Степан никогда раньше таких не видел, – появлялись пехотинцы. Они вели ружейный огонь, а танки поливали наши окопы огнём из пулемётов. Однако как только начиналась ответная стрельба с нашей стороны, продвижение противника останавливалось. Пехотинцы залегали, а танки, не дожидаясь ответного огня наших пушек, убирались восвояси. Затем, постреляв ещё около получаса, отползали назад и пехотинцы. 
Следующую вылазку противник предпринимал ровно в полдень, и всё повторялось с точностью часового механизма. Больших потерь подобные атаки не приносили, в основном это были случайные попадания прямо в окоп осколочных мин. Но и к такому образу действий противника наши приспособились: каждый солдат вырыл себе ячейку, которая защищала его от осколков, кроме, конечно, прямого попадания.
И вот сейчас, глядя на появляющееся с востока светило, Крутиков ждал первого выстрела. Погода обещала быть очень приятной: нежаркое осеннее солнце освещало своими лучами лес и расположенное справа озеро. Листва, переливавшаяся почти всеми цветами радуги, и редкие крики последних, ещё не улетевших в тёплые страны птиц настраивали на умиротворённый лад, абсолютно не гармонируя с войной и грохотом пушек – словом, всей этой людской катавасией.
«Ну чего же нам вечно не хватает? Почему нужно отправляться за тысячи вёрст и навязывать другим людям свою волю?.. – думал совсем забывший о вот-вот уже готовой загреметь канонаде капрал.– Ведь невозможно представить себе, скажем, тигра, который из африканских лесов заявился бы вдруг в наши края и начал устанавливать свои порядки. А мы? Нет бы навести порядок в своём доме – вон сколько проблем и у нас, и у соседей. Так нет же, всё бросаем и тащимся неизвестно куда с орудиями, обозами и маркитантами всякими. Зачем?! Нет, звери намного умнее нас!»
Поглощённый такими мыслями, Крутиков не сразу заметил, что солнце поднялось уже довольно высоко, время начало девятого, а артобстрел всё ещё не начался. «Что бы это могло значить? – недоумевал он. – Неужели дадут передохнуть?» Ответ прозвучал через секунду: массивный артиллерийский огонь, какого Степан ещё не испытывал, сопровождался каким-то странным гулом. Глянув в небо, капрал увидел летящие машины, по форме напоминающие автомобиль, но только с крыльями, и понял, что это аэропланы, о которых ему рассказывал командир взвода прапорщик Солкин. Неуклонно приближаясь, искусственные птицы одновременно снижались. И Крутиков внезапно увидел напряжённое лицо пилота, закрытое большими очками. В этот миг от аэроплана отделилась какая-то болванка и стремительно полетела вниз, а сама машина, неуклюже развернувшись, стала медленно набирать высоту.
И только тут, за секунду до падения болванки, Крутиков сообразил, что это бомба. «Ложись!..» – во весь голос заорал он и, падая, закрыл голову руками. В ту же секунду где-то метрах в десяти ухнуло и взрывная волна с огромной скоростью пронеслась над лежащим капралом. Тряся головой он попытался привстать. Получилось. Нигде вроде не болело. А слева послышался стон. Бросившись туда, Степан увидел Кравкина – самого молодого солдата своего отделения. Ему ещё не исполнилось и девятнадцати. В луже крови, растекавшейся из нескольких осколочных ран, он показался Крутикову уже даже нереальным. Но, опомнившись через несколько мгновений и закричав: «Санитары!» –капрал выхватил индивидуальный пакет. Похоже, все раны были нанесены «скользящими осколками», то есть ни один из них не застрял в теле. Однако повреждения мягких тканей вызывали сильное кровотечение.
Передав раненого подбежавшим санитарам, капрал вновь поднял голову и увидел тот же самый приближающийся аэроплан. И только тут его осенило: «У тебя же винтовка!» Механически он схватил оружие, с которым уже почти слился в единое целое, поймал на мушку пилота, взял опережение и нажал на спуск. В то же мгновение он увидел, как дёрнулась голова в огромных очках, а начавшая снижаться машина, так и не сбросив смертоносный груз, продолжила свой неуправляемый полёт. Мощный взрыв, прогремевший минуту спустя, засвидетельствовал конец вражеского аэроплана. И лишь через несколько секунд из наших окопов стали доноситься отдельные винтовочные выстрелы, которые вскоре переросли в ураганный огонь. Ещё одна крылатая машина устремилась к земле, а остальные, поспешно набирая высоту, покинули поле боя.
Артиллерийская канонада тоже прекратилась. Но в этот миг на вражеской стороне взвилась ракета – и пять стальных каракатиц в сопровождении густой цепи пехоты двинулись к нашим окопам. По цепи прозвучал сигнал «К бою!». Ударили наши пушки. Однако противник, вопреки прежним попыткам, не остановился даже тогда, когда, подбитый снарядом, закрутился на месте один из танков. Под сильным огнём обороняющихся наступавшие вроде бы залегли, но офицеры вновь подняли солдат в атаку. Расстояние между войсками сократилось, и артиллерия вынуждена была умолкнуть.
Один из танков, поливая пространство из пулемёта, шёл прямо на ячейку Крутикова, но в последний момент вдруг немного свернул влево и вплотную подошёл к соседней ячейке, где находился пулемётный расчёт. Капрал метнул в стальную громадину гранату, и тут же прямо на него сверху прыгнул вражеский пехотинец. Завязалась рукопашная. Противник был крупнее и, вероятно, рассчитывал на свою силу. Но Степан, который в школе изучал самбо, сумел увернуться и ловким приёмом сбил нападавшего с ног. Выхватив солдатский нож, он бросился на лежащего, но внезапно поскользнулся и полетел наземь, прямо на врага. Тем не менее в падении он сумел сохранить равновесие и в последнее мгновение успел вонзить нож прямо в грудь своего противника. Одновременно Крутиков ощутил сильнейший удар по голове и, теряя сознание, шестым чувством понял, что солдат ударил его гранатой.
И тут случилось нечто невероятное. Он увидел, как поверженный противник встаёт, но вместо того, чтобы броситься на него, с неимоверным удивлением озирается по сторонам. И в ту же секунду в ушах капрала прозвучал вопрос, сказанный каким-то глухим голосом: «Что ты сделал со мной? А, понял, значит, ты победил, а я умер. Права была мама, когда говорила, что смерть совсем не страшна». Чудесное видение было прервано грубым голосом санитара: «Капрал жив, несём в лазарет».
Однако увиденное навсегда сохранилось в душе Крутикова, и с тех пор он совсем перестал бояться смерти…