Родиться в хлеву

Родиться в хлевуКогда приближается Рождество и прошедший год закрывает свою жизненную книгу, а приходящий ему на смену открывает новую — некоторые оглядываются на пройденный ими путь и на время, определённое им судьбой для рождения. И тогда, кроме старых шляп, в воспоминаниях всплывают иные сокровища.
Об одном таком сокровище я и хочу рассказать, заранее улыбаясь при мысли, что уже следующему за мной поколению покажется, будто я описываю давно прошедшее столетие. Так быстро меняется время.
…Шла Вторая мировая война. Вблизи большого города ночь за ночью сирены воздушной тревоги нарушали сон, оповещая об очередной бомбардировке. Поэтому мама и я перебрались к дедушке и бабушке в деревню. Отец был на фронте, и известие об этом порадовало его: он считал, что так мы будем в безопасности.
До войны мы часто проводили в деревне каникулы. «Снова приехала маленькая крестьянка!» — гордо приветствовал меня дедушка, и я была счастлива, когда мне разрешали помогать в поле и в хлеву. Обычно мы приезжали летом, а на этот раз я впервые узнала, каково жить в деревне зимой. Зимы тогда были намного суровее. Дорога в школу была долгой, по свежему снегу приходилось идти шаг в шаг; порой снег был настолько глубок, что нас оставляли дома, но мы, дети, не воспринимали это как наказание. Особенно мучительны были тесные, жмущие башмаки (размер моей ноги увеличивался быстрее, чем по карточкам выдавали новые). О, я ещё хорошо помню мою школьную подругу Клару! Её дядя был сапожник и сшил ей пару тёплых сапожек. С каким удовольствием я засунула бы в них мои замёрзшие ноги! Тут, нужно честно признаться, сильно были переплетены желание и зависть — да-да!
Ведь школьного автобуса тогда не было, как не было и частного автотранспорта, который в наши дни доставляет учеников в школу и забирает обратно. Очень немногие имели радио, ни у кого не было телевизора, а уж о мобильнике или компьютере и говорить нечего — на всех был один частный телефон. Так что прогресс, конечно же, нужно приветствовать, и духовное развитие человека соответствует всеобъемлющему плану Творца, но я смею утверждать, что стремительное, одностороннее техническое развитие несёт в себе и большие потери.
Зимние вечера у бабушки и дедушки, чувство защищённости от разрушительной войны незабываемы. Для меня, ребёнка, эти часы были полны очарования и спокойствия. Мы сидели у тёплой печки, где потрескивали дрова, дедушка время от времени подкладывал поленья и закуривал свою трубку.
Жужжала бабушкина прялка; её натруженные от тяжёлой работы умелые руки равномерно превращали шерсть в шерстяные нити. Прядь за прядью, моток за мотком, которые я помогала держать и сматывать. Однако мотки эти не залёживались. Бабушкино усердие превращало их долгими зимними вечерами в тёплые варежки, жилеты и толстые носки для деревянных башмаков, в которых все мы ходили в сарай и в стойло.
Дедушка тоже был деятельный, он чинил старые корзины и плёл новые.
На первом этаже в высокой печи тем временем запекались яблоки, а по особым случаям на стол выставлялось даже фруктовое вино. Оно мне тотчас ударяло в голову, и я для развлечения всех представлялась клоуном. Тогда бабушка улыбалась беззубым ртом, а дедушка ухмылялся: «Что же ещё такое спрятано в нашей маленькой крестьянке?!»
Зимой животных ранним утром кормили свёклой, которую я помогала измельчать и смешивать с пряным, ароматным сеном. Я всё ещё слышу их жевание. Блесс, Финне и Шак — так обычно называли детёнышей, которых выкармливали для продажи.
А в углу радостное козье меканье. Тепло от тел животных, словно ты не в хлеву, а у печки, уютное домашнее пыхтенье и мягкий скрип соломы под копытами — всё это незабываемо!
Со всей преданностью, на которую способны дети, любила я этих животных, и по сей день никто не посмеет при мне сказать: «Тупая корова!» Это Блесс и Финне — тупые?! Они узнавали меня сразу. Едва я приближалась к ним, одна опускала голову, а другая тянула её вверх. Именно Блесс любила, когда я ласкала её между рожками, а Финне — пониже шеи, где так нежна была её светлая кожа. Как могут взрослые люди называть «тупыми» существа, которые так ясно и просто проявляют свою нежность?! «Ах, что же вы можете ещё сказать, большие люди…» — вздыхаю я про себя. Уже тогда, в юности, я предчувствовала, что их мнение нужно пересмотреть.
Однажды произошло нечто совершенно удивительное! Несмотря на малые лета и детские силёнки, я не уклонялась от тяжёлой работы, особенно от сбора урожая, но мне никогда не хотелось присутствовать при рождении животных, кроме вылупления птенцов. Возможно, здесь сыграло роль объяснение взрослых, внушивших мне, что при рождении человеческих детей происходит нечто ужасно болезненное. Моя бедная мама! Неужели и она испытала при моём рождении нечто невыразимое? О, я мучительно страдала уже от самой мысли, что могу увидеть страдания Блесс и Финне!
Родиться в хлевуМожно легко представить то освобождение, которое я испытала, когда господин Пфарер во время урока по религии описал рождение Иисуса. Это было как облегчённый вздох после долгой задержки дыхания.
«Девица Мария, — сообщил нам господин Пфарер, — была свободна от первородного греха. Поэтому она могла рожать детей безболезненно, не так, как другие женщины. Когда подошло время рождения Сына Божьего, её утроба без боли раскрылась и Иисус выскользнул наружу. Он был рождён для нашего спасения». Это было прекрасно! И мне захотелось это увидеть, чтобы полностью воспринять.
Когда в ту мою первую зиму в деревне наступил Рождественский сочельник, дедушка и я почистили хлев и приготовили для коров подстилку из двух слоёв сена. Да и сами коровы тоже были тщательно, до блеска, почищены щёткой. К моему удивлению, дедушка в конце прохода широкого амбара повесил на каменную стену фонарь. Я вопросительно посмотрела на него. «Всё готово! — торжественно произнёс он. — Это сочельник. Младенец Иисус… — дедушка чуть помолчал и снова повторил: — Младенец Иисус должен суметь прийти к нам в мир…» Его тёмные глаза тепло блеснули, он ещё раз оглядел хлев, а потом крепко взял меня за руку и повёл в дом.
Там нас ждала бабушка с её, как признавала даже мама, непревзойдённо нежным, вкусным маслом и анисовым печеньем, особенными в войну, когда все продукты выдавались строго по норме и были на вес золота.
Когда мы в полночь шли на рождественскую службу, повсюду из своих домов выходили закутанные в тёплые одежды соседи, и в эти минуты я почти не чувствовала холода. Это было как паломничество к рождественскому свету, который в ярко освещённой свечами деревенской церкви словно перешёл для меня в настоящее время. Как и я, все эти люди любили уже знакомую мне песню «Тихая ночь, святая ночь», и установленные ясли тоже напоминали им о Вифлееме. Во время проповеди господин Пфарер обвинял в чёрствости и жестокосердии людей, не приютивших Марию и Иосифа, из-за чего Христос вынужден был родиться в хлеву, но я тогда совсем не поняла смысла сказанного. Моя детская фантазия унесла меня в Вифлеем, во времена императора Августа. Зная о том, «что это оценит весь мир», видела я беременную юную Марию с Иосифом среди многих людей, въезжающих в город, и понимала, что «жестокосердные» люди отсылали их обоих без злого умысла. Всё было уже переполнено, и откуда им было знать, что Мария несла под сердцем Сына Божьего?
Нет, ничего в вифлеемских событиях нельзя было изменить. Разве смогли бы пастухи отыскать какой-нибудь постоялый двор, где многие люди помещались вперемешку? А позже три волхва — Каспар, Мельхиор и Балтазар, при помощи звезды нашедшие младенца Иисуса?
Всё было для меня неизбежно связано с отдалённым хлевом. Бог намеренно так сделал, тут я была точно уверена.
Рождение в хлеву вместо стерильной клиники? Мой первый крик рядом с Блесс, Финне и Шаком? У меня и сегодня, хотя детство осталось в далёком прошлом, при воспоминании об этом увлажняются глаза…

(из журнала “GralsWelt“,
пер. с нем.)