Я у вас уголёк копал, или Ещё раз про любовь

Я у вас уголёк копал, или Ещё раз про любовьГвардейский мотострелковый полк, где я служил в 1977 году, входил в состав группы войск, расположенной в Венгрии. Мы были молоды, честолюбивы, но честны, полны планов, сколь грандиозных, столь и наивных.
…Я еду в первый отпуск! Физическая, а больше психологическая усталость, помноженная на тоску по родине, делала даже ожидание этого события упоительным и волнующим. Впереди почти два месяца отдыха!
Рано утром я, подхватив набитый подарками чемодан, выхожу из общежития. Природа ещё только затевает чудесный июньский день — солнечный, тёплый, безветренный. В предвкушении неминуемого счастья я неспешно иду к железнодорожной станции. Смотрю на часы и понимаю, что электричка на Будапешт ушла, а следующая придёт только через три часа. Делать нечего, сворачиваю к автомобильной трассе ловить попутку.
Вижу приближающуюся легковую машину, вскидываю руку. Серебристо-серый «опель» с австрийскими номерами останавливается рядом со мной. Из него с удивительной резвостью выскакивает невысокий, седовласый человек. Ни слова не говоря, он открывает багажник своей машины, хватает мой «чемоданчик» и втискивает его туда. Через минуту мы уже мчимся по трассе в сторону венгерской столицы.
— Шпрехен зи дойч? — наконец спрашивает водитель авто.
Не лучшее начало, думаю я, для акта интернациональной дружбы, так как по-немецки не знаю ровным счётом ничего.
— Ду ю спик инглиш? — с надеждой на то, что мой попутчик ответит отказом, произношу я.
— Йес, йес, — соглашается водитель.
Судорожно пытаюсь актуализировать результаты десятилетнего освоения языка Шекспира и Леннона.
— Как проехать через Будапешт на Братиславу? — спрашивает мой благодетель.
— Я не знаю, — после нескольких секунд колебания произношу я.
— Как? — недоумевает австриец. — Полицейский — и не знаете дороги?
Череда несуразностей, произошедших мгновения назад, начинает обретать логический стержень: он принял меня за венгерского полицейского!
— Я не полицейский, я — военный, офицер, — признаюсь я.
— Как?! — восклицает незнакомец. — Я знаю форму венгерских военных!
— Я русский, — смущённо отвечаю я, чувствуя себя Мальчишем-Плохишем, разболтавшим военную тайну за пачку печенья.
— Как русский?! — кричит водитель. — Откуда?!
— Сибирь, Новосибирск.
В наступившей вслед за тем безмолвной паузе шелест шин и свист ветра становятся почти оглушающими. Каждой клеткой своего тела чувствую, что водитель слегка потерял контроль над дорогой. И в этой свистяще-шипящей какофонии раздаётся крик на русском языке:
— Я у вас пять лет в Кемерово угольёк копал!
Свершилось! Я встретился с врагом, который противостоял нам в той великой войне! Но почему же его лицо не исказила гримаса ненависти?
С удивлением отмечаю, что и сам смотрю на своего спутника с интересом и симпатией, вопреки политической бдительности, культивировавшейся в каждом советском человеке с детства.
— Угольёк, Кузбасс, хорошо, дьевушка, холодно, Сибирь!.. — на одном дыхании, с восторгом озорного подростка кричит водитель. Его серые глаза с внезапно появившимися слезинками в уголках полны счастьем.
Метаморфоза, произошедшая с моим спутником, разительна. Он останавливает «опель» у придорожной корчмы, обегает его и распахивает дверцу с моей стороны. Я попадаю в крепкие объятия бывшего солдата вермахта…
— Угольёк копай, Мишаня! Мишаня, норма давай! — с восторгом повторяет он, будто вспоминая о самом приятном занятии своей жизни.
Мне становится неловко, но я понимаю, что вопреки своей воле оказался сталкером, на мгновение устроившим этому пожилому человеку неожиданное путешествие в его молодость, в холодную и голодную послевоенную Сибирь. Он тащит меня в корчму и заказывает водку. Он с такой искренней благодарностью смотрит на меня, что я, пробормотав невпопад какие-то слова о дружбе между народами, осушаю полстакана.
Он рассказывает, что зовут его Михаэль и родился он в Австрии, в небольшой деревушке на границе с Италией; что в начале 1942 года, семнадцатилетним юнцом, был призван в ряды вермахта и угодил под Сталинград. Он обхватывает свои плечи, энергично растирает уши, дышит на ладони, затем издаёт громоподобный, раскатистый звук, на миг закрывает глаза и, открыв их, выбрасывает вверх руки. Во время этой пантомимы с его лица не сходит счастливая улыбка. Со стороны могло показаться, что подросток с восторгом рассказывает о первом посещении парка аттракционов, а не о том, как он замерзал в Сальской степи, был тяжело ранен и попал в плен в той страшной мясорубке под Сталинградом.
Он говорит и говорит, мешая английские, немецкие, венгерские и русские слова и сопровождая их энергичной жестикуляцией. Как ни странно, я его прекрасно понимаю и почти физически ощущаю, как исчезает тридцатилетняя разница в возрасте между мной и моим собеседником.
Через какое-то время я уже смотрю на привычные вещи его глазами. «Русские девушки самые красивые в мире!» — говорит он, и я соглашаюсь. «Русские люди самые добрые и отзывчивые!» Я не возражаю. «Сибирь — лучшее место на земле!» Я потираю обмороженные на тактических занятиях в военном училище уши и одобрительно киваю головой. Меня всё время не покидает ощущение нереальности происходящего, будто я смотрю кино или читаю книгу с банальным и уж больно предсказуемым (потому что в жизни так не бывает!) сюжетом.
«Мишанька… — думаю я. — Кто же тебя так ласково называл в голодной Сибири, где едва ли не каждая семья потеряла на фронте отца, мужа или брата?» Война, громыхавшая за тысячи километров от Сибири — и от этого ещё более жуткая и зловещая, с упорством обменивавшая людей на похоронки, для жителей шахтёрского городка вдруг предстала в лице невысокого, худощавого, сероглазого австрийского юноши.
Михаэль говорил, что был до смерти напуган, узнав, что эшелон с военнопленными направляется в Сибирь. Но, оказавшись в шахтёрском городке с потрясающе красивой природой, он постепенно, по мере того как чувство обречённости покидало его, всё более понимал, что ненависть и жажда мщения — чувства, не дающие корней в сердобольной русской душе, а умение прощать есть не признак слабости, а высшая степень душевной зрелости. Он говорил о себе, о своей судьбе — но, по сути, он говорил о моей стране, о моём народе, обо мне…
— Михаэль… — обращаюсь к собеседнику.
— Нет, найн! — он энергично мотает головой и с придыханием произносит: — Я Мишаня, Мишанька! — И, как-то светло улыбаясь, прикрывает глаза…
Я понимаю, что это, неоднократно произнесённое им имя когда-то звучало из уст той, что ему была (а может, и по сей день!) небезразлична.
Дальше помню записку с венским адресом и бесконечно грустные и одновременно счастливые серые глаза сидящего напротив меня человека.
У станции метро он долго трясёт мою руку и пытается смеяться, хотя в глазах его уже одна только грусть. Он дважды повторяет свой венский адрес, а я, улыбаясь, понимаю, что мы больше никогда не увидимся…