Справедливость есть

Справедливость естьМного дней прошло с той поры, когда Анна покинула свой родной посёлок, но всё никак не могла привыкнуть к ритму жизни и нравам большого города — краевого центра. Всё здесь не нравилось ей: и мрачные серые «хрущёвки» начала шестидесятых, и заполненные мчащимися и гудящими автомобилями улицы, и вечно куда-то спешащие люди, и даже вновь строящиеся «высотки» — красивые и респектабельные многоэтажные дома для состоятельных граждан. Причём по поводу последних она и сама не могла ответить себе почему.
Привыкшая к спокойной и размеренной жизни среди почти всех знакомых и большей частью доброжелательных людей, Анна никак не вписывалась в этот бурлящий поток людей и машин, в котором каждый был сам по себе и никому не было дела до других. Ей казалось, что если кто-то вдруг упадёт прямо посреди тротуара из-за сердечного приступа, то его в лучшем случае лишь «не затопчут» — перешагнут, словно через валяющуюся пустую коробку, и тут же выбросят из головы, если вообще заметят!
Уехать из посёлка Анну вынудил развод с мужем — одним из самых влиятельных и в глазах людей достойных граждан. Он был предпринимателем, которому принадлежали, за небольшим исключением, все торговые точки посёлка. Внешне всегда очень аккуратный — даже на проводившиеся «по старинке» субботники выходил работать в галстуке, — приветливый, улыбающийся, он производил на людей благоприятное впечатление. Только она да его наёмные работники знали, каким деспотом Степан Игнатьевич был на самом деле. Но она хранила тайну «по долгу службы», а работники — из страха потерять работу: пусть хозяин и жестокосердный, но на кусок хлеба даёт, а больше взять было негде.
Имелось, впрочем, ещё несколько «странных» человек, утверждавших, что у Степана Игнатьевича «чёрная душа», но поскольку никто из них ничего конкретного сказать не мог, то их слова относили на счёт беспричинного предубеждения или «зависти».
Когда же у Анны больше не осталось сил терпеть издевательства мужа, она подала на развод. А он через «доверенных лиц» распространил лживые сведения, порочащие Анну, и по посёлку поползли слухи. Анна, постоянно ловившая на себе укоряющие взгляды людей, после развода не смогла этого вынести. Сам-то Степан Игнатьевич её никогда не хаял, разве что в ответ на вопросы людей неопределённо пожимал плечами. Анне было всё равно куда уехать, лишь бы отсюда, вот и уехала в областной центр, на стройку. И сейчас, совсем одинокая в чужом городе, она хотела найти своё место в жизни.
«Ну почему всё так несправедливо устроено?» — не переставала спрашивать себя Анна. Старушка-соседка, одна из немногих понимавшая Анну, многократно говорила ей о справедливом Боге, который «всё видит» и «всем воздаёт по заслугам». Анна не спорила с ней, но никак не могла узреть эту справедливость. Мало того что этому злодею везёт в жизни — и здоровье, и богатство, так ещё и люди его уважают, считают достойным и добропорядочным, а её, не сумевшую вынести мучительной жизни, сделали изгоем! Почему ей одни лишь страдания? Где же справедливость?..
Всё же где-то в глубине души Анна ощущала истинность слов соседки, хотя та и не могла ответить на её многочисленные вопросы, а только повторяла: «Позже сама поймёшь». И эта несогласованность внутреннего ощущения и внешних фактов не давала Анне покоя…
Однажды вечером раздался стук в дверь. Хозяйка квартиры, у которой Анна снимала комнату, приветливо улыбнувшись, пригласила её к телефону. Звонила из посёлка Шурочка, её подруга и одноклассница.
— Ну что же ты не едешь, чудачка?! — почти возмущённо выпалила она. — Одержала такую победу — и зарылась в щель!
— Какую победу? О чём ты? — не поняла Анна.
— Ты что, ничего не знаешь?
И статью в газете не читала, и по телику не видела? Ну, ты даёшь!
— Да что такое произошло, скажи ты толком, — предчувствуя что-то из ряда вон выходящее, почти шёпотом попросила Анна.
— А то, что бывший твой так влип, что всё нутро его наружу вылезло! Вот тебе и «достойный Степан Игнатьевич»! Сама прочтёшь во вчерашней «Вечёрке».
Попросив газету у хозяйки, Анна на первой же странице увидела крупный заголовок «Местный олигарх» и фотографию Степана с перекошенным от злости лицом.
Оказывается, одна из его работниц написала письмо своей приятельнице, работавшей корреспондентом в областной газете, а та взяла и приехала. Устроилась продавцом в один из киосков Степана и все разговоры с ним и встречи в течение месяца записывала на магнитофон и снимала скрытой камерой. И грубость, и хамство, и наглые приставания хозяина, требовавшего интимной близости от всех работавших у него молодых женщин, — всё стало ясным как день. А ещё и незаконные удержания, и задержки зарплаты.
В конце статьи было то, из-за чего Шура назвала Анну «победительницей». Корреспондент писала, что даже жену, не вынесшую издевательств, этот «олигарх» оставил нищей, в то время как по закону, поскольку всё имущество было нажито в браке, ей принадлежит половина. И в конце курсивом дана выписка из этого закона и комментарий известного юриста.
Анну душили слёзы. «Господи, прости меня, — шептала она, — как смела я сомневаться!..»
Через день она собиралась в дорогу. На душе у неё было спокойно и радостно. Но не потому, что Степана постигла заслуженная кара — это был частный случай, который мог произойти не сейчас и в иной форме. Причина заключалась в другом: теперь Анна была твёрдо убеждена в существовании Справедливости.